Елизавета Гаврилова, НЛП-Мастер. Отвращение. Обсуждаем древнейший защитный механизм - СПб Центр НЛП

Отвращение – самая неудобная базовая эмоция. Гнев можно предъявить с гордостью, страх – признать с надеждой на утешение, печаль – романтизировать. А отвращение? Морщим нос, отворачиваемся, брезгливо передёргиваем плечами и делаем вид, что ничего не случилось.

В культурном обиходе отвращение прочно связано с чем‑то неприличным. Признаться в том, что кто‑то или что‑то вызывает у нас отвращение, – значит выставить себя не слишком культурным человеком. Между тем отвращение – это не каприз и не признак дурного воспитания, а древнейший защитный механизм. Он помогал нашим предкам не съесть тухлое мясо, не приближаться к больным сородичам, избегать заразы.

Но, как и любая базовая эмоция, в современном мире отвращение часто срабатывает там, где реальной угрозы нет, и становится инструментом социального исключения, интолерантности и даже ненависти. Как найти баланс между здоровой брезгливостью, которая охраняет наши границы, и патологическим отвращением, которое отравляет жизнь нам и окружающим? Давайте разбираться.

В российском культурном пространстве отвращение – эмоция, которую скорее прячут, чем обсуждают. У нас мало устойчивых бытовых фраз для её выражения: «фу», «какая гадость», «меня мутит от этого», «мне противно». И сама лексика выдаёт физиологическую, почти телесную природу этой эмоции: её связывают с тошнотой и омерзением – тем, что происходит с телом, а не с душой.

В русской классической литературе отвращение практически отсутствует как самостоятельная эмоция персонажей. Герои страдают, тоскуют, негодуют, бунтуют, но брезгливость остаётся уделом либо отрицательных персонажей, либо тонко чувствующих интеллигентов, для которых отвращение к мерзостям жизни становится чуть ли не этической позицией. Например, Чеховский «Человек в футляре» или Толстовский «Иван Ильич», которых мутит от лицемерия окружающих.

В советское время отвращение как эмоция была почти изгнана из публичного дискурса: бодрый советский человек не должен был брезговать ни работой, ни людьми, ни условиями быта. Никакой привередливости, только трудовой энтузиазм.

В постсоветской России отношение к отвращению осталось двойственным. Можно морщиться от запаха туалета, отказываться есть в грязной забегаловке, но с другой стороны, публичное признание в отвращении к человеку или социальной группе – это почти табу. Сказать «меня тошнит от этих людей» – значит перейти черту, показаться снобом, расистом или просто невоспитанным человеком.
Поэтому отвращение чаще всего маскируется под другие эмоции: презрение, гнев, страх. Лишь в очень узких кругах – например, среди медицинских работников, – об отвращении говорят профессионально, открыто и без стеснения.

Гендерный аспект отвращения в России почти не исследован, но житейские наблюдения и немногочисленные данные позволяют набросать любопытную картину.

Мужчины любят подкалывать женщин за «брезгливость», называя её капризами или признаком «принцессы на горошине». При этом сами мужчины в определённых контекстах проявляют не меньшую брезгливость – просто по другим поводам. Мужчине неловко признаться, что он брезгует туалетом на заправке или чужой ложкой, потому что это сочтут «не мужественным». Зато мужчины открыто выражают отвращение к социально маркированным вещам: к «слабакам», к «предателям», к определённым политическим взглядам. Здесь отвращение сливается с презрением и становится инструментом групповой идентификации.

Женщины, в свою очередь, чаще испытывают отвращение к нарушению эстетических норм: неопрятность, дурные манеры, неприятный запах от тела, некрасивая одежда. Женщинам можно брезговать грязью, мужчинам – нельзя, зато мужчинам можно брезговать социальными аутсайдерами. Как всегда, стереотипы мешают и тем, и другим честно признаться: да, мне это отвратительно, и это нормально.

Отвращение, как и другие базовые эмоции, приходит в разной силе. Умение различать эти градации помогает не драматизировать и не игнорировать сигналы своего тела.

Самый слабый уровень – это лёгкая брезгливость, недовольство, привередливость. Человек морщит нос, но не отворачивается. Ему не нравится запах, вид или прикосновение, но он способен терпеть. Это сигнал «мне некомфортно, но не опасно».

Средняя степень – это уже явное отвращение, которое сопровождается физиологическими реакциями: подташнивание, напряжение в горле, желание отстраниться, вытереть руку, выплюнуть. Человек не просто морщится, он активно избегает контакта. Он не сядет на грязное сиденье, не возьмёт в рот подозрительную еду, не дотронется до чужой грязной одежды.

Сильная степень – омерзение, тошнота, рвотный рефлекс. Это состояние, когда организм берёт верх над волей. Человек не может заставить себя есть, прикасаться, даже смотреть. Включается древний механизм избавления от токсина. Говорить себе «не брезгуй, это просто грязь» бесполезно – тело уже приняло решение. Задача человека в таком состоянии не бороться с отвращением, а быстро удалиться от его источника и дать себе время прийти в себя.

Отвращение редко благодарят, редко считают полезным. А зря.

Итак, отвращение – это не каприз и не порок. Это сложный, многослойный инструмент выживания, гигиены, эстетики и даже морали. Проблемы начинаются, когда отвращение теряет связь с реальной угрозой, становится навязчивым, генерализуется на целые группы людей или, наоборот, полностью исчезает. Задача взрослого человека – не избавиться от отвращения, а научиться его калибровать.

Управление отвращением – задача едва ли не более сложная, чем управление гневом или страхом. И вот почему.

Во-первых, отвращение имеет самую сильную физиологическую привязку из всех эмоций. Если гнев можно перевести в слова, а страх – в дыхательные упражнения, то отвращение часто сопровождается реальной тошнотой. Вы не можете перестать её чувствовать, если ваш организм решил, что пища отравлена. Тело берёт верх над разумом мгновенно. Поэтому даже очень осознанный человек не всегда способен подавить брезгливость – и это нормально.

Во-вторых, отвращение легко генерализуется. Однажды испытав сильное омерзение к определённому объекту, человек начинает испытывать его ко всему, что отдалённо напоминает исходный стимул. Это называется генерализация условного рефлекса. В результате человек, которого однажды стошнило от устриц, больше никогда не ест морепродукты. Эта генерализация делает отвращение крайне ригидной эмоцией: однажды возникнув, она закрепляется надолго и с трудом поддаётся изменению.

В-третьих, в российской культуре отвращение табуировано для обсуждения. Редко когда мы можем сказать: «Извините, мне физически неприятен ваш запах, давайте откроем окно» – потому что это могут счесть хамством. Отсутствие безопасного языка одна из главных причин, почему эта эмоция так трудно управляема.

В-четвёртых, человеку часто стыдно за своё отвращение. Стыдно брезговать бездомным или больным человеком, стыдно отказываться от национальной еды в гостях. И отвращение, замешанное на стыде, становится взрывоопасной смесью, которая ведёт к серьезным внутренним конфликтам.

Тем не менее, научиться управлять отвращением можно – не искореняя его, а понимая его сигналы. Придется взрастить умение различать, где реальная угроза, а где – культурный или личный конструкт. И иметь смелость иногда переступать через свою брезгливость: ради близкого человека, ради нового опыта, ради собственного роста. Потому что полная победа над отвращением так же опасна, как и полное ему подчинение. Истинное мастерство – в гибкости.